Журнал Аркадия Бабченко

С какого-то момента мне стало совершенно плевать, что будет с этой страной. Более того - не просто плевать, не просто безразлично, а… Впрочем, прокуратура запрещает говорить, что я действительно думаю по этому поводу.
Я не могу ничего изменить в этой стране, где две трети населения съело свой мозг, где зомбоящик превратил людей в не желающую думать орущую протоплазму с пеной на губах - да ладно бы просто не думающую, действующую! - где сто миллионов фанатичных фашиствующих зомби вылезло на поверхность, где жены отказываются от своих погибших мужей-солдат за деньги, где родители своим молчанием отказываются от своих оказавшихся в плену сыновей, а дети приходят на могилу погибшего на "Курске" отца с портретом человека, сказавшего "Она утонула". И про десять долларов тоже сказавшего.
Мне совершенно плевать, как так произошло. Плевать на причины, по которым люди съели свой мозг. Плевать. Не интересует.
Мне уже даже не жаль, что у меня больше нет страны. Эта территория, населенная этими людьми - это не моя страна.
Впрочем, чего там, она всегда была такой. У них было десятилетие свободы, с девяносто первого по двухтысячный, они не завоевали эту свободу - им дали её, дали бесплатно, даром, только живите, стройте свое будущее! - но они не могут жить свободными, им страшно жить свободными, и эту доставшуюся им бесплатно свободу они с величайшей радостью при первой же возможности обменяли обратно на "вертикаль власти", на "мочить в сортире", на стабильность, величие, подполковника кгб, протреты Сталина и крымнаш. Сами. Принесли обратно на блюдечке. Вместе с поводком и намордником.
Мне плевать, как так получилось. Плевать, что с ними будет. Плевать, что будет с этой территориией - именно территорией, страны уже нет, как нет и нации, лишь группки атомизированных озлобленных зомби, ненавидящих всех остальных, кто не входит в их стаю. Плевать.
Жизнь в гетто - любви к гетто не способствует.

( Collapse )

Семь лет назад, 11 августа 2008-го, я ехал на броне с ямадаевцами, в колонне российской армии, которая шла на грузинский город Гори. Тогда казалось, что это последняя война. Что это вынуждено. Что больше войн не будет. Уже были Первая Чечня, Вторая Чечня, уже были разбитый вдребезги город, неопознанные тела в рефрижераторах, горелые трупы в солдатских кирзовых сапогах, рвы с мирными жителями, кости в ростовской лаборатории, смерти, смерти, смерти. Казалось, что все - такое повториться больше не может. Все, хватит, навоевались. Казалось, что война в Южной Осетии - это какая-то случайность, ошибка, ну вот вышло так, получилось так нехорошо почему-то, сейчас быстро все это надо закончить, и все - войн больше не будет, никогда, никаких, никакого горелого человеческого мяса, никакого больше запаха трупов в жару, никаких больше убитых людей. Ну потому что хватит уже убивать людей! Сколько же можно то уже!
Оказалось, нет. Оказалось, это только у меня были планы сделать так, чтобы людей больше не убивали. Нигде и никогда. И только я думал, что ну уж теперь то эта война должна быть - обязана быть! - последней.
Эта война оказалась не последней.
Даже ровно наоборот - она оказалась первой.

( Collapse )

Потрясающе. Полез в своем ЖЖ по тэгу "Грузия" посмотреть кое-что, наткнулся на эту фотографию ( Denis Sinyakov не твоя ли работа, кстати?). Это после боя, после попадания колонны в засаду в Земо-Никози. В меня тогда попало два танковых осколка. Один пригвоздил штанину к земле, пробив её в пятнадцати сантиметрах от паха - я все пальцы об него сжег, пока пытался его вытащить и освободить штанину - второй прошел по левому колену. Когда в меня попал второй осколок, я не заметил - только потом уже, после боя, обнаружил оставленные им на колене две глубокие борозды. На фотографии видно дыру в штанах от этого осколка - прямо на колене. На левом, на сгибе.
Несмотря на то, что та война длилась всего три дня, она была вполне себе настоящей войной - со взовранными танками, сбитыми самолетами, горелыми людьми, соженными колоннами, танковыми сражениями, трупами, разорванными людьми… Это были интенсивные три дня. В том числе и для меня. Но ближе всего смерть подошла ко мне именно в этот момент. Буквально - еще бы сантиметр, и мне бы вырвало колено. И я бы в лучшем случае ковылял сейчас на деревяшке, в худшем - истек бы кровью, потому что раненных тогда почему-то не удосужились вывезти четыре часа. То есть это - самый жесткий для меня момент за всю ту войну.
И я о нем забыл.
Представляете?
Забыл.

( Collapse )

Особенно за Великий Русский Крым. Вы, конечно, думаете, что будете выглядеть как Егоров и Кантария, водружающие Знамя Победы над поверженным Берлином. Нет. Девяносто процентов из вас будут выглядеть вот так. Это всего пять лет назад было. Все фото мои. Так, просто напомнить. Подумайте над этим.
Осторожно, под катом тяжелые фото.
Жаль, они запах не передают…


( Collapse )

Не буду ничего говорить. Да и нечего здесь говорить. Просто хочу вспомнить, как это было. И еще хочу, чтоб никогда не повторилось. Запах горелых людей в жару... Я больше не хочу этого знать.
Земля всем пухом.
Осторожно, тяжелые кадры.

( Collapse )

А вам что, реально вот это все показывали?
Напомните мне завтра, я по каждой фразе пройдусь.

- Аркадий, здравствуйте, это телекомпания .... мы к годовщине грузинской войны хотим сделать патриотический сюжет. Вы не могли бы нам помочь? Нет ли у Вас телефона кого-нибудь из участников того конфликта?
- Нет. К сожалению, нет. Единственный телефон, который у меня остался - это Сулима Ямадаева. Но он Вам вряд ли поможет.
- Да? Хм... А почему?

Ммать... Ну как так можно?

Поселок встретил пустотой. Ни одного человека на улице, ни одного движения, ни одного звука. Только какая-то одинокая бабулька стояла на пороге своего дома и из-под ладони смотрела на проезжающую колонну. Смотрела отстраненно, без ненависти или даже любопытства, в её лице вообще не читалось никаких чувств. Просто разглядывала. Может, хотела убедиться, что мы без рогов и копыт, бог её знает. Проезжавшие мимо солдаты также безучастно смотрели на неё. Никто не пытался заговорить. Да и что тут говорить.
Я много раз до этого ездил вот так вот на броне по чужим поселкам, но там всегда было по-другому. Каждый раз было ощущение опасности и ненависти. В первый раз, когда нас только еще везли на войну, мы проезжали через Ачхой-Мартан и ненависть висела над поселком тугим тяжелым облаком. Она лилась из каждого двора, из каждого взгляда, из каждого жеста. Люди останавливались и смотрели на нас, проезжавших солдат, и ненависть была в каждой складке их лиц. А мальчишки, совсем еще пацанье, лет девять-десять, бежали за бэтэром, кричали "Аллах Акбар" и проводили рукой по горлу.
Когда мы уезжали из Чени и в том же самом Ачхой-Мартане остановились на главной площади, командир колонны пошел разговаривать с чеченскими милиционерами, мы остались на броне, и молодой парень, лет двадцати пяти, глядя мне прямо в глаза, спросил: "Че смотришь, э?" И в его словах и в его взгляде тоже была только ненависть. Я отвел тогда взгляд.
Потом я снова ехал по этим же местам на этой же броне через три года. Люди тогда смотрели уже без ненависти, почти безразлично, но с какой-то даже надеждой на налаживание мирной жизни. Они устали от войну, устали от бандитизма, от безвластия, от похищений и разборок, и хотели только одного - спокойствия, закона. Какого угодно закона - хоть российского, хоть американского, хоть марсианского, но - закона. И в нас они видели уже не солдат, или завоевателей, или врагов, а именно этот самый закон. Который мы принесем на их землю. Раз со своим не сложилось. Тогда был период, когда войну можно было остановить. Но наши бравые правители умудрились профукать и его. И люди потом стали смотреть хоть и не с той откровенной ненавистью, что в девяносто шестом, но все же с явной нелюбовью.
Здесь же было другое. Ехать на броне по чужой стране мне довелось впервые. Это был другой мир, взаимная ненависть в прошлом нас не связывала, и как относиться друг к другу никто еще не понимал. Вообще, если бы эта бабулька вдруг сказала: "ребятки, а наколите мне дров" - полколонны спрыгнуло бы с брони и пошло колоть ей дрова. Не были мы врагами - ни она нам, ни мы ей.
Все-таки эта война была чище, чем чеченская.

( Collapse )

С рассветом, в ожидании штурма, решаю перебинтоваться. Штаны все в кровище, драные от осколков танковых снарядов. Но везет, ничего серьезного. Второй осколок прошелся по левому колену, разодрал штанину, но на ноге оставил лишь две борозды. Глубокие, правда, миллиметра по три, да и за ночь они распухли еще сильнее и нагноились, но - боли нет, да и черт с ними. Не мешает пока, и ладно. Интересно, как задницу-то кровью умудрился заляпать? Это ж не моя кровь-то. Автомат, к слову, тоже не мой. Бинтую только ступни. Как всегда, на жаре и при недостатке воды, ноги убились напрочь в первый же день. Мне с ногами никогда не везло. Единственной заварухой, где они остались целыми, была Киргизия. Вот тоже странно: самая южная из моих войн, самый жаркий регион - а ноги как новенькие увез. Пока бинтовался, кто-то из коллег-фотокорров подловил на ракурсе. Чья фотография, не знаю до сих пор. Поэтому копирайт поставить не могу.

( Collapse )

Пока колонна строится, над головами завязывается воздушный бой. Авиация отрабатывает по предгорьям в Грузии. На земле, километрах в пятнадцати, вырастают пыльные грибочки бомбовых ударов. По штурмовику тут же отвечают ракетами — две, три, четыре штуки. Что-то серьезное, дымные следы чертят через полнеба. Наверное, те самые украинские «Буки». Как-то неприятно близко их позиции, оказывается. Не попадают. Но ракеты с этого момента взлетают постоянно. Их рев смешивается с тяжелым, земляным гулом разрывов.
— Есть! Сбили! — на соседней мотолыге вскакивают, смотрят в небо, задрав головы. Тоже смотрю. Против солнца ни черта не видно.
— Что там?
— Сбили! Рядом с хвостом разорвалась! Катапультировался. Вон парашют!
Парашюта не вижу, зато вижу расползающееся облачко попадания. Затем в той стороне, откуда взлетали ракеты, поднимается столб белесого дыма. Упал… Ожидаю, что сейчас пойдем за летчиком, тут ехать-то всего-ничего, но это только в американском кино так — спасательные операции и «Черные ястребы». В российской действительности — упал и упал.
В голове одна мысль - где Ульман? Где, млядь, капитан Эдуард Ульман? Которого вы, стратеги хреновы, пять лет натаскивали на то, чтобы он занимался одним единственным делом - со своей диверсионной группой уничтожал в тылу врага пусковые установки противника. Ведь спецназ ГРУ создавался именно под эту задачу. И затачивался именно на неё. И действовать по инструкции он может только на территории врага. И оставлять свидетелей своих диверсий не должен. Вы пять лет затачивали человека именно на это, вбухали в его обучение черт знает сколько государственных денег, вырастили высокопрофесиионального диверсанта, а потом, в нарушение всех приказов, уставов и нормативов, тупо послали его проверять документы на дороге в своей же стране, как обычного мента. Закончилось это именно тем, чем и должно было закончится. Расстрел "уазика" с мирными жителями, приказ на уничтожение оставшихся в живых свидетелей, который он выполнил - вы же именно этому пять лет его и учили - а потом уголовное дело ради отмазки своих начальственных задниц.
Теперь Ульман, который должен был за несколько дней до ввода войск уйти в грузинские горы и не вылезать оттуда, уничтожая эти самые "Буки" - в бегах, на войну вместо профессионалов погнали толпу мальчиков с автоматами, а авиацию валят с открытых позиций, как на учениях.
Кто при таком раскладе агент Госдепа - еще вопрос.

( Collapse )