June 8th, 2009

"Как я арестовывал Эрика Хоннекера..."

 

Жизнь иногда преподносит интересные встречи. Олаф Кюль советник Правящего бургомистра Берлина по делам России. По нашим меркам, примерно, заместитель Лужкова. В общем, не последний человек в Берлине.
Еще Олаф переводчик моей немецкой книги.

Мы встретились в пригороде Берлина. Я ждал тонированный «Мерседес» с машиной сопровождения.  Олаф приехал на электричке. В потертой кожаной куртке двадцатилетней давности.
Я не впервые встречаюсь с европейскими чиновниками, и каждый раз меня поражает вот эта разница в самоощущении, позиционировании своего места у них и у нас. У нас это баре. Вокруг них вращается не только страна (это уж само собой) но и Солнце. У них – служащие.
Но я отвлекся. Итак, сидим мы с Олафом, пьем пиво, и он вдруг заявляет: знаешь, 25 лет назад я арестовывал Хоннекера…

 

- ???

- Я был переводчиком. Двадцать девятого июля 1992-го года мне позвонили и попросили съездить в аэропорт. Я не знал, в чем дело. Оказалось, что Москва выдала бывшего Генерального секретаря Компартии ГДР. Мне необходимо было поговорить с экипажем, выяснить, как Хоннекер вел себя во время полета. Мы поднялись на борт втроем – я, комиссар полиции и врач. В самолете больше никого не было, «Аэрофлот» предоставил Хоннекеру персональный транспорт.  Он был одет в летний светлый костюм, на голове шляпа, рост метр семьдесят примерно. Бледный вид человека, ведущего аскетичный образ жизни. Мы стали в круг. Комиссар сказал: «Настоящим я Вас арестовываю, господин Хоннекер». И он согласился. И у нас состоялся, в общем-то, довольно приятный разговор.

- О чем?

- О видах Берлина с высоты птичьего полета. Ещё Хоннекер жаловался, что полиция отобрала у него кошелек и сетовал, что даже гестапо при аресте этого не сделало.

- Он боялся?

- Нет. Был весел, шутил. Арест не изменил его самоощущения. Хоннекеру пришлось раздеться для обыска, но, даже стоя в нижнем белье, он чувствовал себя государственным деятелем. Относился к нам не как к врагам, считал, что находится среди своих – просто он временно в таком положении, но все знают, что он является Хоннекером. Это искусство, стоять в белье в окружении полиции и вести себя как глава государства. Он был психологом, ловил взгляд, реакцию людей. Подспудно приглашал к разговору. Рассказывал анекдоты. Хотелось смеяться вместе с ним. Мне приходилось делать усилие, чтобы сдержаться, потому что этим я как бы переходил на его сторону. Очень харизматичный человек. Умел очаровывать. Хотя на публике казался скучным стариком. Эта разница тоже запомнилась.

Сложно было представить, что такой веселый старичок мог причинить столько вреда. Если он такой нормальный, почему он все это делал? Я думал, как одно зло может быть связано с другим. Если он сидел в концлагере как коммунист, пережил все это сам – то почему повторил то, что причинили и ему? Для меня это загадка. Я думаю, он считал, что делает правильное, нужное дело. Был убежден, что его идеи, политика, государство – во имя добра, которое, может быть, не удалось довести до конца, но изначально оно правильное. Он не был убежденным убийцей, который расстреливал людей, потому что ему это нравилось. Исторический парадокс.

 - Он знал, что его ждет?

- Да. Еще в Москве ему сказали, что Германия выдвинула требование о выдаче. Какое-то время он скрывался в посольстве Чили, но в итоге чилийские власти его выдали. При обыске у него нашли бумажку, на которой ручкой был написан телефон. Спросили, чей это номер. Оказалось, Гельмута Коля. Хоннекер должен был позвонить ему, если вернется из России. Но он рассказал это тоже как шутку.

- Что-то запомнилось особенно?

- Полиция очень боялась, что он убьет себя по дороге в тюрьму. Яд искали везде, проверили каждую щель, каждую складку на одежде, шляпу, все-все. Я прошел в кабину экипажа, спросил капитана, как он себя вел. Капитан тоже сказал, что очень спокойно, расслаблено. Все это заняло примерно полчаса. Потом мы вышли из самолета. Пресса знала, что он прилетит, но ждала его на другом терминале, примерно в полукилометре, и мы прошли к машине практически незамеченными. Он сел в черный «Мерседес» С-класса, как глава государства, и его повезли в тюрьму, в «Моабит». Без охраны, без сопровождения. 

- А в чем его обвиняли?

- В гибели сорока девяти человек, пытавшихся перебраться через стену. Он был ответственным за казнь перебежчиков. На границе погибло около семисот человек, но его обвинили именно в расстреле этих сорока девяти. На суде он говорил, что это политический процесс, что он не виноват, что победители судят побежденных. Потом у него обнаружили рак печени, выпустили на свободу, и он уехал в Чили, где и умер. Его жена до сих пор там живет.

- Личное отношение у тебя к нему какое было?

- ГДР была для меня продуктом Советской оккупации. Она не была свободным суверенным государством. Люди содержались как в клетке. Я женился в Польше и когда мы с женой пересекали границу, я тоже подвергся обыску и у меня, к слову, также отобрали кошелек. Мелочь, но когда он стоял передо мной в белье, в таком же, в принципе, положении, в котором находились все люди в ГДР, и без этого вот пресловутого кошелька, я почувствовал завершение витка истории. Такая историческая справедливость.

- Как-то эта встреча повлияла на твою судьбу?

- Нет. Я продолжил работу советником по России. Мы получали очень много писем - от ветеранов войны, генералов, простых людей, которые вступились за Хоннекера и вообще за коммунистических деятелей. Писали, что они не виноваты, что мы должны выпустить их из тюрьмы. Я отвечал, что нет отдельного права ГДР, по которому они были бы не виновны. Правящий бургомистр Берлина имеет выход на политиков уровня правительства России. Я познакомился почти со всеми первыми лицами. С Горбачевым, с Зюгановым, с Ельциным - когда он дирижировал оркестром Бундесвера. Не помню, он ли говорил о Хоннекере, но общая позиция была такова, что лучше его не судить, потому что он был продуктом СССР. Думаю, что сегодня его не выдали бы.  

- Есть какая-то разница между политиками Ельцинских времен и современными?

- Да. Раньше мы говорили с губернаторами как с самостоятельными политиками, избранными народом и имеющими политический вес. Они могли приезжать и сами решать какие-то вопросы. Сегодня это только рупоры вышестоящей власти. Лужков очень сильный и сегодня, но его отношения с Путиным уже не те. Вообще, по политикам видно, что настроение свободы, нового начала ушло. Чувствуется поворот к старым образам мышления. Лозунги как в советском союзе – механизм и психология те же самые. Я помню годы, когда в посольстве можно было свободно разговаривать. Теперь я этого не чувствую. В разговорах присутствует страх.

-Ты думаешь, что Россия движется обратно к СССР?

- Нет, все же не СССР. Без России не будет никакой международной политики, в отношении того же Ирана, исламизма в целом, но теперь такой период, когда атмосфера охладилась. Не холодная война, но отстранение. Обнадеживает экономическая связь России с Западом, российские деньги инвестированы в США и полное изолирование уже невозможно. Это более свободные в мышлении люди. Мне кажется, они думают иначе, чем говорят публично. Они знают, где правда, а где нет, это уже не такое узкое мышление, как в СССР. Но они поддаются тому давлению, которое исходит от Кремля. Это оппортунисты, они думают о своих деньгах, но уже знают, в чем дело. Это не слепая вера, просто люди стремятся сохранить выгоды.

- Конкретно про кого-то можешь сказать?

- Больше всего я имею дело с Лужковым, и для меня это очень сильный политик с поддержкой москвичей. Очень интеллигентный. Но он принужден соглашаться на известные уступки. Титов из Самары был очень яркой личностью. Собчак…

- Но это та волна. У меня ощущение, что в последние четыре-пять лет произошел конкретный переворот в сознании...

- Ну, такое ощущение есть, да. Старая команда была как-то добродушней. Теперь к власти подходят более жесткие люди. Происходит негативная селекция тех, кто идет наверх.

 

 


Buy for 500 tokens
***
...

Лихач

Жизнь, сука. Все хотел забыть. И забыл. Вроде.

 А пару месяцев назад иду на работу. Окликают. Я его сразу узнал. Аркаша-Снайпер. Работает в соседнем доме.

  Сегодня встретились. Посидели. Поговорили. Очень душевно. Вспомнили. Многих.

  Лихач заходил в наш дом, когда ему в ляжку зарядило осколком. Перед Крестообразной больницей. Той самой, которая в "Чистилище". Среднего роста молодой парень, лет двадцать пять. Контрабас. Командир взвода. Я описал этот момент в "Штурме".

  Аркаша знал Лихача под именем "Пекинес". Так они его называли. Пекинеса я не помню. Для меня он был "Лихач". Это его позывной.

  Еще Аркаша рассказал, что Михалыч, пулеметчик - его я тоже описал в "Штурме" - подорвал себя вместе с чехами на элеваторе в Аргуне. Тот бой я помню. Мы видели его. Взвод Ходоковского окопался на самой крыше элеватора, взорвал все лестницы, все заминировал и сидел наверху несколько дней, спускаясь за водой и жрачкой только посветлу. Их было человек десять. Я заезжал к ним пару раз по связи. Говорил с Михалычем. Он как раз был внизу.

  Чехи вышли ночью. Глупо вышли. Их было мало. Взять элеватор они никак не могли бы.

  Михалыч очухался, когда они уже зашли в здание. Крутанул машинку и нажал кнопку. "МОН-500". Минный комплекс такой. Завалил себя вместе с ними перекрытиями. Его нашли в обнимку с двумя трупами. Неделю возили в бэтэре, добыли где-то утку, которую и таскали из-под него. В Калиновской Михалыч пришел в себя. Выжил. Был награжден двумя орденами.

 Спился. Продал все свои награды.

  Ещё Аркаша рассказал, что когда стояли в Шатое, с Улус-Керта выходили десантники. Вывозили с собой шестую роту. Три грузовика с трупами.

  Не помню. Совсем. А ведь я стоял на том мосту - грузовики шли мимо меня...

  До этого звонил Фикса. Лет пять назад он оприходовал человека кирпичем по голове. Говорит, осознал себя, только когда начал этого человека, уже лежащего на земле, душить. Отсидел под стражей. Заработал срок. Условно. Сейчас опять бухает.

  Тоже с ним говорили про высоту 13.11. Там мы зажали Хаттаба после того, как он разбил ту самую шестую роту. Или он нас зажал. Хрен его знает. Три дня была война. У нас убило человек двадцать. Но мы навалили больше.

  Почти все, что рассказывал Фикса, я не помню. Не помню, как убили Вазелина. Он стал связистом вместо меня, я должен был идти, но не пошел и комбат навесил рацию на него. Вазелин первым увидел чехов, поднял руку и сказал: "А вон они, чехи-то". Снайпер убил его в лоб.

 Не помню, как Дениса перекинуло два раза через голову. Из восемнадцати осколков шестнадцать вытащить так и не смогли. Два в позвоночнике.

Не помню, что на сопке восьмую роту накрыла наша же минометка. Аркаша говорит, весь взвод. Он вытаскивал.

Не помню и того, как Жека Комиссаров рассказывал, как контузило и посекло осколками самого Аркашу - мина разорвалась в трех метрах слева.

Не помню, как Злодей, мой взводный, убил из КПВТ срочника.

Это был чужой бой. Не моя война. Ничего из этого я не знаю!

Я теперь другой человек. Я вырвался. Хотел все забыть и забыл.

Фикса же помнит все. До деталей. До минут. Он до сих пор живет там - на высоте 13.11. Навсегда остался в том бою, и выйти из него никак не может.

Дембель – это не конец фильма. Титров не бывает. Мы все пытались жить дальше. Но не все смогли.

С Олегом Борисовым встречались, когда он работал в охране. В пьяной драке нарвался на нож. Уже тогда спивался.

Жека Комиссаров до сих пор контрабасит в Чечне. Уже девять лет. А хотел открыть свой бизнес. Шил нам шапки из овчины.

Одег открыл бандитский автосервис и украл мою машину.

Поляк пропил все. Квартиру. Жену. Я видел его на Курском вокзале, когда он третий раз возвращался из Чечни. Последний раз его видели валяющимся в канаве.

Поп сел на иглу. На этой неделе Аркаша хочет везти его в монастырь.

 

  

А Лихач повесился. Два года назад.