Top.Mail.Ru
? ?

starshinazapasa


Журнал Аркадия Бабченко


Previous Entry Share Flag Next Entry
Ночью каждый тащит свой чемодан сам
starshinazapasa
Когда ты, торчащий на балконе третьего этажа, замечаешь зеленоватое свечение в окне дома напротив, расположенном в сорока-пятидесяти метрах, и понимаешь, что это снайпер разглядывает твою голову в упор – в организме появляются странные ощущения.
Во-первых, ты понимаешь, что ты мудак. Даже не «мудак», а – МУДАК. И еще, как ни странно, успеваешь понять, что слово «МУДАК» будет последним электроимпульсом в твоем мозгу, когда его разобьет пуля.
Сейчас это все это ложится в долгие слова и долго читается, и время, которое вы затратили на прочтение первого абзаца, соизмеряется с тем временем, которое ушло на то, чтобы этот первый абзац взорвался тогда в моей голове, примерно так же, как пятьдесят томов сочинений Ленина вот с этой вот точкой: «.» Все это мгновенно. Тысячные доли секунды. Даже состязания бобслеистов за тринадцать сотых – танец криогенно замороженных улиток.
Невропатологам это было бы очень интересно – скорость восприятия мира на мушке. Я, пожалуй, даже соглашусь с тем, что суслик чувствует импульс охотника и успевает спрятаться в норку прежде, чем охотник решит – убивать ему суслика или нет. Юрк – и только удивленные глаза над стволом – чем же я себя выдал?
Мыслью. Импульсом. Я за эти две тысячных увидел и просек того чеха до самых кишок. Узнал его мысли, семью, предыдущую жизнь и представления о собственной смерти, его характер и раздражения. Узнал, что ему было лет двадцать семь - тридцать, что у него короткая аккуратно постриженная борода, чистая повязка на голове, умные глаза. Он был поджар и одет в спортивный костюм. И это был не наемник – он приехал в Чечню из России специально, чтобы воевать за независимость своей родины. Идейный мужик, короче.
Через две тысячных – это мгновенно, сразу, но про мудака я все же успел понять, и чеха успел увидеть тоже, хотя это даже не отразилось в моих зрачках – импульс от мозга до глаз еще не дошел, он еще по дороге, и если бы в этот момент кто-то наблюдал бы меня со стороны, глядя мне прямо в глаза, он так и не узнал бы, что я понял все!
Так вот, самое удивительное, что этих двух тысячных хватает еще на одну мысль: «не выстрелил». И в башке тут же начинается вторая стадия: что-то лопается – мозги, наверное - и кипяток мгновенно обдает тебя жаром, течет из ушей по плечам и спине в сапоги. Звон в голове и кровь в глазах, давление такое, что перепонки надуваются пузырями и торчат из ушей. Все красное. Это как раз тот внезапный страх, когда ты не цепенеешь от ледяного ужаса, как под минометным обстрелом, а наоборот – кровь вскипает от адреналина и бешенство застилает глаза - заорать, саперную лопатку наперевес и вперед рубить головы! Ты готов и можешь свернуть горы, опрокинуть дом плечом, порвать двести чертей и разломать напополам планету!
Все это я прочувствовал, понял и узнал за то короткое время, пока глаза мои даже не закончили еще движение вправо вниз, куда я собирался посмотреть.
Что бы вы сделали в такой ситуации?

Что сделал я? Я нагнулся еще ниже, чем собирался – почти перегнулся через балкон – и посмотрел туда, куда хотел посмотреть – вправо вниз. И не просто посмотрел, а вглядываясь и вслушиваясь. Пожалуй, даже слишком демонстративно и нагло – сейчас я это понимаю. Но тогда я не слетел мешком с этого балкона, как висел - пробитой башкой вниз.
Не заметив ничего подозрительного (точнее, сделав вид, что «не заметив ничего подозрительного») я втянулся обратно на балкон, тихо-тихо потопал ногами для сугреву, пару раз крутнул торсом, а потом вдруг достал сигарету и закурил.
Это было неожиданно даже для меня самого. Но сработало. Он не выстрелил. Он не просек, что я просек его. А у меня появился плюс в том, что он считает меня за полного придурка.
Закурил я, конечно, не на виду у всей Чечни, не переигрывая, а так, как курит часовой, когда запалиться никак нельзя, но терпеть уже сил нету, да и возможность вроде позволяет – в рукав, накрывшись полой бушлата.
Сигарета дала мне возможность присесть за стенку балкона – вроде как спрятался подымить. Уйти я все равно не мог – он должен был видеть свечение затяжек. Но подумать пару минут – вполне.
Итак, что мы имеем. Балкон, меня на балконе, снайпера в доме напротив, мое знание о нем и его незнание о моем знании, и если я сейчас встану из-за стеночки и продолжу наблюдать, как ни в чем не бывало, он не будет стрелять еще как минимум пятьдесят пять минут.
Почему пятьдесят пять? Расклад простой. Чехи всегда приходят после темноты, часов в одиннадцать-двенадцать. Это мы уже знаем точно, это их тактика – после сумерек группы занимают первые дома от наших позиций, всю ночь наблюдают, а с рассветом дают один - два залпа из гранатометов и уходят. Сейчас – три ночи. Значит, сидят они там уже часа три-четыре. Соответственно, знают всю нашу смену фишки – двенадцать, два, четыре и шесть. Я зашел на фишку в два, значит смена у меня в четыре. Следовательно, уйти с балкона я могу только в три пятьдесят пять, чтобы разбудить Шишигина и затем снова вернуться на балкон на десять минут до его прихода. Если я даже с тем же каменным лицом, которое мне удалось сохранить при хлещущих из башки кипящих мозгах, повернусь и уйду, ковыряя в носу и покуривая, то не дойду и до середины комнаты. Он меня снимет.
Можно конечно, тихонечко лечь на пол и поползти – в таком случае он меня, конечно, не достанет. Но здесь в дело вступает вторая беда.
Гранатометчик. С ним - гранатометчик. Это обязательно. Потому что ходят они по двое – по трое. Поэтому, если вспышки моих затяжек на балконе прекратятся, следующий их шаг – граната в окно, где спит все мое отделение, а потом вторая граната в окно той комнаты, по которой буду ползти я. Это уж по-любому.

Здесь, пожалуй, надо сделать отступление и расписать всю диспозицию – как я оказался на этом дурацком балконе, как мы оказались в этой дурацкой квартире всеми окнами во фронт, почему наша спальня лишь завешена одеялом и светится, как Манхеттен, и почему я не могу шепотом позвать моих долбогрызов товарищей и всем потихоньку не слинять из этой квартиры на пятый этаж и не вмазать из всех стволов и из «Шмеля» по окнам в доме напротив.
На ночь роте нарезали три одноподъездные девятиэтажки, стоящие друг за другом. Нашему отделению досталась средняя. Спереди было отделение Шепеля, сзади – Игоря, кажется. Мы вроде как оказались в тылу – спереди наши, сзади наши, справа наши, слева – улица и за ней полукилометровый пустырь, не подобраться. Поэтому квартиру выбирали не по науке, а по комфортабельности. Остановились в двухкомнатной на третьем этаже, с огромной кроватью, паркетом на растопку и уже установленной чехами паршивенькой печуркой. Завесили окна одеялами, вывели трубу, натопили. Ташкент. Красота. «Шератон Палас».
Но с наступлением темноты отделение Шепеля почему-то снимают и перебрасывают вправо. Мы оказываемся первыми. Все окна квартиры во фронт, печка кочегарит на всю Чечню, шумели мы не таясь – спереди-то наши были, в общем: ночь, чехи, жопа. Искать другую квартиру уже поздно, надо просто сваливать наверх и сидеть всю ночь на фишке без тепла и печки.

В отделении на тот момент были постоянные терки. Оно не было единым целым, не было единым организмом. Мы с Шишигиным были вроде как вдвоем. Король еще с одним контрабасом, Славкой, тоже вдвоем. Молодой не в счет. Вася-сапожник вообще вроде как сам по себе. В общем, говенное отделение, что там говорить. Обреченное. Отделение мудаков. Все время гавкались. Жили на ножах, ссоры вспыхивали как спички. За оружие хватались постоянно. А началось это с Короля. «А, по хрен» – это был его девиз. Пацаны, надо сменить квартиру. А, похрен… Пацаны, там чехи. А, похрен…

Пришел ротный, привел саперов. Сказал Королю дать людей. Я вызвался сам. Протянули маскхалат. Часа полтора ползали по снегу, ставили растяжки с «монками». За несколько домов перед нами взлетела осветилка. Саперы попадали. Я остался стоять, только шагнул на всякий пожарный за дерево – вы чего, мужики, это ж наши! «Какие наши, придурок, мы первые…» зашипел ротный. Стало жутко. При каждой ракете тыкались мордой в снег. Стали постреливать – еще не по нам, правда. Совсем обнаглели, суки.
Эти полтора часа войны были одними из самых запомнившихся. Было действительно страшно. Сталинград. Форсирование Днепра. Образовалась какая-никакая линия фронта. Чехи – вон они, впереди. И драпать не собираются. Пока саперы еще ползают, нас вроде много, но сейчас они доставят свои «монки» и уйдут…
Когда саперы ушли и я вернулся, то отделение… лежало в кровати! Никто попросту не захотел уходить! И как мы с Шишигиным их не материли, никто не стронулся с места.
Вместо этого они забарикадировали дверь, полудурки.

Тут надо сделать еще одно отступление. Днем, когда мы устанавливали печку, в окне этого чертового дома напротив показался Берия. Сказал, что в пятиэтажке перед ними ходят какие-то люди с повязками на головах. Спросил, не знаю ли я, кто такие. Я уточнил какого цвета повязки. Белые. Отличительный признак федералов - белая повязка на рукаве. А у этих - на башке. Хрен их разберет с местными обычаями. Царандой, наверное, гантамировцы. Берия улыбнулся как-то странно и ушел.
За Берией нужно было приглядывать – парень нормальный, но «слон» еще. Поэтому, бывает, притормаживает. Не может самостоятельно принять решения. Однажды он с такой вот улыбкой вернулся с фишки, растолкал сменщика: «Фишку запалили. Из граника вмазали. В стену легла. Иди, твоя очередь…»
Но чего мне париться – впереди же свои. Шепель – парень шаристый, голова на плечах имеется, сам все сделает как надо. А мы вообще в тылу.
В общем, что там говорить, просрали мы чехов. Даже не то чтобы просрали – просто пока мы с саперами тыкались мордой в снег, а эти друзья судорожно закладывали дверь шкафами, они спокойненько пришли в дом напротив, сели у окошка и стали смотреть кино. Имакс-видео. Экран высотой с семиэтажный дом.
Палить фишку в квартире оказалось невозможно – кроме двора ничего не видно.

В итоге я и оказался на этом балконе, откуда можно было наблюдать хотя бы еще вправо-влево. А в доме напротив, в сорока-пятидесяти метрах, сидят два чеха – один разглядывает меня в ночник, второй по стволу гранатомета. Если снайпер поймет, что я его засек, он выстрелит. Если я попытаюсь уйти с балкона, он выстрелит. Если… Он выстрелит по-любому, если я сделаю что-нибудь кроме одного – не продолжу палить фишку.
Уйти мы не можем. Вмазать из «Шмеля» тоже – даже если этих накроем первым выстрелом, все равно придется отходить - а кто даст гарантию, что в том доме нет второй группы? Баррикаду уже не разобрать. Начнем шуметь – выстрелят. По балкону успеет уйти один. Квартира непроходная, ни одна стена не пробита – специально выбирали, для спокойствия.
Никогда не приходилось сидеть на крючке?

«Ночью каждый тащит свой чемодан сам» – любимая поговорка ротного. Он понимал, что если чехам вздумается давануть ночью, то роте кранты. Держать десять домов по пять-шесть человек в доме невозможно. Начнется у нас стрельба – и что? Рации нет, ничего в роту не передашь. Может, это мы со страху пуляем. То отделение, что за нами, ночью из квартиры не высунется – разбежится по этажам занимать оборону. В чужой дом через пустой неприкрытый двор, где тоже поползали саперы, никто не полезет – глупо. Рота подойдет? Подойдет, конечно. Минут через двадцать. Пока чехи гранатами вмажут, пока в роте сообразят, что это не мы пуляем, пока людей соберут, пока пройдут эти двести метров... Нас уже не будет.
Начальная скорость гранаты РПГ-18 «Муха» - сто четырнадцать метров в секунду. Чтобы преодолеть разделяющие нас сорок метров, ей понадобится 0,3 секунды. На принятие решения стрелку нужно еще две-три секунды – такова средняя скорость реакции человека. И еще полсекунды на шевеление пальцем, нажимающим гашетку. Всего около четырех секунд.
На войне расстояние и время меняют свои значения. Человек здесь живет сантиметрами, мыслит секундами.
Двадцать минут – катастрофически долго. За это время нас можно убить триста один раз.
Ротный это знал. Но сделать ничего не мог – не он начал эту войну. И не он обеспечивал роту техникой.
«Ночью каждый тащит свой чемодан сам» – эта война была под таким девизом. Попал в жопу? Что ж. Не повезло тебе парень. Извини, никто не придет. Потому что попросту некому. Это действительно невозможно. В России сто шестьдесят миллионов человек, но наскрести десяток, чтобы вытащить тебя из задницы, почему-то нельзя.
Ночью каждый тащит свой чемодан сам

Без пяти четыре поднял Шишигина. Все ему объяснил. Он принял спокойно, нормально.
Остальным похрен. Баррикаду разбирать отказались – «да это не чехи… куда идти… не выстрелят...» Королю просто влом, Славке и правда по хрен – в Чечню он поехал после того, как его жену и сына насмерть сбило машиной. Не в себе мужик. Ненавидит всех. Смерти не то чтобы ищет, но и терпеть не может.
Молодой не в счет. Король его задрочил так, что тот уже мало что соображает. Гниет постоянно, на одну ногу уже даже сапог не налезает – кожа слезла от колена и до стопы. Сказал ему, чтобы шел в ванную. Он остался в кровати.
Комната для войны у нас была только одна – та самая, с балконом. Без вариантов. Воевать нельзя. Но время еще есть – часа полтора.
Решили так – идем с Шишигиным на фишку вдвоем. Он чуть посветится на балконе, чтобы чехи поняли – один по-прежнему на фишке, затем уходит в комнату. Снайпер не должен снять его первым.
Я сижу за углом – меня они видеть не должны, типа спать пошел. «Шмель» наготове.
Первый выстрел из граника стопудово будет во вторую комнату, где спят четверо. Спите, если вам по хрен… Нам-то с Шишигиным нет. Может, еще и выберемся из этой мышеловки, в которую сами себя же и засунули.
Расклад такой - после того, как гранатометчик устраивает подъем-переворот, Шишигин должен засечь комнату, откуда он стрелял – гаденыш не сидит на месте, постоянно передвигается по дому. Ходит очень аккуратно, но иногда все же давит ногой стекло, а на таком расстоянии это слышно. Но выше четвертого этажа вроде не поднимается – чтобы уходить было быстрее. Так вот, Шишигин должен засечь, откуда он будет бить и одновременно подавить очередями снайпера – убить, понятное дело, не получится, но задавить он его должен. Все это долго и неуклюже, конечно, и шансов мало, но по-другому никак.
Я тем временем бью из «Шмеля» в гранатометчика. Этого придется завалить с первого выстрела, иначе кранты. После этого меняю Шишигина на подавлении снайпера, он бросается разбирать баррикаду и уходим.
Но первым должен выстрелить чех и именно в ту комнату, где спят четверо. Иначе все не имеет смысла.

В пять двадцать, чуть раньше, чем мы ожидали, Шишигин услышал два коротких свиста. Свистел снайпер. Гранатометчик спустился к нему и они ушли. Больше групп в доме не оказалось.
Часов в семь, когда совсем рассвело, мы пошли туда.
Снайпер все время сидел в одной комнате на табуретке. Гранатометчик наверх тоже не ушел, был на кухне – соседнее окно.
На полу кухни валялась взведенная «муха».
Он стрелял. Он стрелял, просто «муха» не сработала.

«Муху» эту взяли с собой – я хотел разбить её об башку Короля. И еще прихватили печку – на кухне оказалась совершенно нормальная солдатская буржуйка. Обратно пришлось лезть через балкон, и когда мы уже спускались по лестнице в подъезде, сработала одна из сигналок, поставленных саперами. Оказалась, что пятиэтажка, торцом стоящая за этим домом, была битком набита людьми с белыми повязками на головах. Это нам уже ротный потом рассказал. Они засекли нас, когда мы перелезали по балкону и захотели взять двух русских придурков живыми. Но сработала сигналка, и мы свалили. Печку и «муху» так и не бросили – неслись с ними как сайгаки через весь двор.
В нашем доме долго ржали как безумные. Сидели в обнимку с этой печкой и гоготали. Потом пошли и насрали две огроменных кучи.

Из этого отделения я ушел. Шишигин тоже. Тем же утром он пошел к ротному, сказал что посылает все на хрен и пусть его переводят куда хотят, но в отделении Короля он больше не останется. Ротный вернул его на родную «шишигу» – Шишигин это не фамилия, кликуха. Я встречал его потом еще несколько раз.
Молодой загнил окончательно. Последний раз я видел его, когда он ковылял по снегу в своем тапочке в санбат – Король пинками уже погнал его к медикам – а гной по ноге стекал кусками. В роту он больше не вернулся.
Короля перевели на бортовой «ЗиЛ», от ненавистной ему должности «комода» он все же избавился. Я с трудом переносил его, когда встречал. Все вспоминалось, как он привязал гранату к кошке и выкинул её в окно: «Задолбала мяукать, сука…»
Что со Славкой, не помню.

Когда мы виделись, об этой ночи не разговаривали.
Все равно они нас убили.
Просто муха не сработала.



Насколько я понял, наша девятиэтажка в центре, помечена буквой "А". Балкон на левую сторону. Пятиэтажка с людьми в белых повязках - левее через дорогу



Buy for 500 tokens
***
...

  • 1
"Первый выстрел из граника стопудово будет во вторую комнату, где спят четверо. Спите, если вам по хрен…"

"...Первым должен выстрелить чех и именно в ту комнату, где спят четверо. Иначе все не имеет смысла".

Это очень страшное место. Я понимаю, что это правда, и рождается она, как я понял, с армейской непринужденностью, но это страшная вещь. Мне кажется, это главная мысль текста. Если да, то название подобрано очень хорошо.

Эффектный конец.

"Все равно они нас убили.
Просто муха не сработала".

Вообще я удивляюсь, Аркадий, как это вам удается. Понятно, что ваши тексты во многом интересны, потому что жизнь вам дала такой опыт. Есть, что сказать. Но ведь вы и пишете так, будто этому учитесь (или получали филологическое или журналистское образование). А из вашей биографии следует, что не учились вы этому. Ей-богу, талантливый самородок с ядерным жизненным опытом.

Как я уже говорил, к морали это не имеет никакого отношения, обычная арифметика. На войне жизнь нивелируется очень быстро - даже своя, не то что чужая. Даи цунность её не абсолютна
, каждая жизнь имеет свою конкретную цену.
Спасибо.
Удачи!

Отлично сказано!

каждая жизнь имеет свою конкретную цену.

А почему чехи "муху" бросили потому, что подвела? Легче найти новую, чем починить?

Re: Отлично сказано!

Муха не чинится в принципе :) Либо сработала, либо нет. В любом случае выбрасываешь: её нельзя разбирать - взорвется.

  • 1