starshinazapasa

— Любовь к родине — чисто животное чувство. Я имею в виду привязанность человека к месту, где он вырос. Это характерно для всех территориальных животных, а приматы — создания территориальные. У них (у нас) в детстве происходит импринтинг — запечатление своего ареала обитания на всю оставшуюся жизнь. Это крайне необходимая вещь, которая позволяет, во-первых, не потеряться, а во-вторых, отчаянно защищать свою «родину» от захватчиков. А иначе бы откуда у людей взялся патриотизм? Из чего бы он вырос? Защита своей родины, своей стадной территории — священный долг любого павиана ... обратите внимание на важную деталь. У саванных приматов — геронтократия, то есть власть в стае держат старшие по возрасту особи. А воюют приматы — детьми. В войске у них — сплошь молодые самцы. Сами патриархи-геронтократы предпочитают не воевать, они в центре. Война детьми — видовой признак приматов. Он остался и у нас: по сей день наш вид призывает в войско детей — стукнуло парню 18 лет, изволь в армию. У кабанов, скажем, совсем не так. У них сражаются только секачи — матерые, здоровенные, седые самцы с желтыми клыками… А обезьяны посылают в бой более слабых — молодняк.




Виктор Дольник — один из редких в нашей стране специалистов в области этологии человека. Эта наука перевернула все представления о человеке. Она изучает поведение людей и животных, обусловленное врожденными программами — инстинктами. Этология человека показала, что 90% нашего поведения и обычаев диктуются не культурой, а древними животными инстинктами. Печать зверя лежит на всей цивилизации.
Дольник начал свою работу этолога в те нелегкие годы, когда вокруг царил оголтелый марксизм-ленинизм, напрочь отвергавший примат врожденных человеческих склонностей и воспевавший главенство социального воспитания.

— Еще будучи студентом биофака, в 1956 году я написал реферат по поведению homo sapiens как прямоходящей обезьяны. Реферат прослушали, воцарилось молчание, после чего мне «посоветовали» сделать другой реферат. Я и сделал — по происхождению страусов. Его приняли на ура. Потому что в нем не было покушения на основы, на тезис о том, что труд сделал человека человеком.
— А разве не труд, не производство орудий?
— Нет, конечно, трудятся и используют орудия многие животные, и это не делает их человеком. Сначала наши предки обрели бипедию — прямохождение, оставаясь неразумной обезьяной. Потом, оставаясь такой же неразумной обезьяной, они сотни тысяч лет инстинктивно делали примитивные орудия, обкалывая гальку, как производят и используют орудия многие другие животные — бобры, птицы, каланы… Только трудности жизни и увеличение мозга, помогающее их преодолевать, сделали человека человеком. Я имею в виду расставание с лесом и выход в непривычную саванну, неизобильность пищи и вытекающие отсюда всеядность, трупоедство… Мы же — потомки собирателей и падальщиков. Анализ костей животных, на которых сохранились следы каменных орудий наших предков, показывает, что это были кости трупов. Оно и понятно: буквально «вчера» слезшей с дерева обезьяне было трудно тягаться в саванне со специализированными хищниками в добыче живого мяса. Проще найти падаль и каменными остриями срезать с туши мясо.
Атавистическая любовь к тухлому и гнилому до сих пор сохранилась в некоторых национальных кулинариях: эскимосы любят копанку — гнилое мясо, причем нарочно его закапывают и ждут, когда начнет гнить, после чего выкапывают и едят; китайцы любят тухлые яйца; французы — заплесневелый сыр… Только давний рефлекс трупоеда примиряет современного человека с подобными кулинарными изысками. Никакой настоящий хищник пищу с запахом гнили есть не будет, только падальщик. Или бывший падальщик, как homo sapiens например.
— Что же в нас определяется животной программой поведения, а что — чисто культурное изобретение?
— Ну радиофобия, скажем, — боязнь радиации — одна из немногих чисто культурных вещей. Хотя радиация крайне губительна, эволюции не нужно было закладывать в животных боязнь излучения: в природе нет естественных источников опасной для жизни радиации. Все они искусственные и связаны с деятельностью человека. Но и люди в обычном быту с радиацией практически не сталкиваются. Поэтому все наши бытовые привычки, а соответственно, и обычаи, мораль имеют животно-инстинктивное происхождение. Здесь все просто: есть зашитая в мозгу программа поведения — есть поведение. Нет программы — нет поведения. Посмотрите за человеком, за любыми его реакциями и поведением, поищите под это поведение животную программу. Найдете!
— Например?
— Например, все человеческие детеныши любят качели. Все детские парки развлечений состоят из аттракционов, где в том или ином виде используется фрагмент полета, вращения, переворота или мгновения невесомости. Вы сколько угодно можете катать на карусели щенков, жеребят или детенышей овец — ничего, кроме ужаса, у них это не вызовет. А у наших детенышей полет вызывает инстинктивное удовольствие. Дети хохочут, когда их подбрасывают и ловят. Почему? Да потому, что наши далекие предки прыгали по деревьям и в глубинах мозга до сих пор осталась программа брахиации — перелета с ветки на ветку, раскачиваясь на руках. Именно поэтому до сих пор самые популярные и частые детские сны — это сны о полетах. Этой программе, которая живет в далеких глубинах нашего мозга, примерно 25 миллионов лет — именно тогда наши общие с гиббонами предки передвигались с помощью брахиации.
Вообще инстинктивное поведение лучше всего наблюдать у детей — они ближе к животным. Почему все дети обожают строить шалаши из веток, имеют тягу к дуплам, пещерам?.. Потому, что у многих, и не только человекообразных, приматов есть врожденные программы по строительству гнезда.
Дайте грудному младенцу два пальца, он их крепко обхватит ручонками. Можете его теперь смело поднимать в воздух — он удержится! Потому что миллионы лет его животные предки с самого рождения висели на маме, вцепившись в ее шерсть. Давно уже у наших самок шерсти нет, а способность младенца висеть, держась за руки, осталась.
Осталась и потребность малыша на прогулке уцепиться за мамин хвост — так безопаснее. Отсюда, кстати, и пошло выражение «держаться за юбку»: хвоста у мамы давно уже нет, но желание ребенка ухватиться за что-то сохранилось. Именно поэтому, кстати, дети лучше засыпают с плюшевыми игрушками: они волосатые и мягкие — сразу срабатывает программа успокоения.
Если злобный экспериментатор в лаборатории забирает маму у маленькой обезьянки, малыш впадает в ужас, кричит и инстинктивно вцепляется в шерсть — в свою собственную, поскольку маму-то уже уволокли, а инстинкт «вцепиться» срабатывает. У человека шерсти на теле нет, поэтому человек в стрессовых ситуациях вцепляется в ту шерсть, что осталась, — в волосы. Отсюда выражение «рвать на себе волосы».
Во всех наших поступках нами до сих пор руководит обезьяна, которая сидит внутри нас.
— Даже в социальной жизни? Скажем, патриотизм…
— Любовь к родине — чисто животное чувство. Я имею в виду привязанность человека к месту, где он вырос. Это характерно для всех территориальных животных, а приматы — создания территориальные. У них (у нас) в детстве происходит импринтинг — запечатление своего ареала обитания на всю оставшуюся жизнь. Это крайне необходимая вещь, которая позволяет, во-первых, не потеряться, а во-вторых, отчаянно защищать свою «родину» от захватчиков. А иначе бы откуда у людей взялся патриотизм? Из чего бы он вырос? Защита своей родины, своей стадной территории — священный долг любого павиана.
Кстати, вы знаете, как воюют павианы и другие обезьяны, живущие в саванне? Я обращаю внимание на саванну, потому что наши предки — как раз обитатели саванны, и у всех видов саванных приматов одинаковое поведение. В походном строю стадо павианов повторяет предбоевой порядок пехоты. В центре идут доминанты — патриархи стада, вокруг которых все самое ценное — самки с детенышами. Впереди идет боевой авангард — субдоминантные особи, молодые самцы. Сзади — арьергардное прикрытие из самцов третьего ранга, послабее. Если местность пересеченная, плохо просматриваемая, с двух сторон могут быть еще два небольших отряда флангового прикрытия.
Если предстоит война с другим племенем павианов — например, пограничный конфликт — два войска павианов выстраиваются друг перед другом в виде двух полумесяцев вогнутыми сторонами друг к другу. В центре — патриархи.
— Такое же боевое построение было у древних греков, персов и египтян!
— Совершенно верно. Это обезьянье построение сохранялось у нашего вида довольно долго… Что любопытно, конфликт между стадами может разрешиться бойней, а может — схваткой двух самых сильных особей.
— Пересвета и Челубея, например.
— Да, показательный бой двух доминантных самцов перед лицом войск — это тоже чисто обезьяньи дела. Любопытно, что подобные вещи до сих пор случаются при разборках двух банд уголовников.
— Животные…
— Кстати, обратите внимание на важную деталь. У саванных приматов — геронтократия, то есть власть в стае держат старшие по возрасту особи. А воюют приматы — детьми. В войске у них — сплошь молодые самцы. Сами патриархи-геронтократы предпочитают не воевать, они в центре. Война детьми — видовой признак приматов. Он остался и у нас: по сей день наш вид призывает в войско детей — стукнуло парню 18 лет, изволь в армию. У кабанов, скажем, совсем не так. У них сражаются только секачи — матерые, здоровенные, седые самцы с желтыми клыками… А обезьяны посылают в бой более слабых — молодняк.
Если два стада обезьян случайно встречаются на границе двух территорий, их вожаки важно проходят через строй своих войск, внимательно смотрят друг на друга, а потом, если граница не нарушена, пожимают друг другу руки, обнимаются — подтверждают мирный договор. За ними уже по субординации могут обняться подчиненные. Это обезьяний ритуал. И он тоже сохранился у нашего вида. Когда наши президенты, то есть лидеры территориальных образований, прилетают в гости друг к другу, они видят, что их встречают не барышни в национальных одеждах (что было бы приятно глазу), не кабинет министров, не семья президента, а почему-то всегда строй войск — почетный караул. Откуда тянется этот обычай? Оттуда, из далекой саванны. Ему сотни тысяч лет, просто за десятки тысяч лет никому никогда в голову не пришло отменить его… Причем по всем обезьяньим правилам сначала жмут руки друг другу и обнимаются лидеры, то есть самцы-доминанты, а уж потом — их свита, министры…
— Итак, патриотизм — это животная функция?
— Да, защита территории — чисто видовая потребность. Причем любопытно, что зверь, вторгшийся на чужую территорию, инстинктивно, то есть автоматически, чувствует себя неправым. И это его сковывает, потому в животном мире чужака (даже более сильного физически) чаще всего побеждает хозяин территории. Иногда это принимает забавные формы. Например, спортивная статистика отмечает, что гости чаще проигрывают матчи хозяевам поля. Это настолько общеизвестно, что даже не вызывает вопросов. На чужом поле играть неловко, неудобно. Объяснять этот ведущий к проигрышу дискомфорт логическими причинами бессмысленно, потому что он идет изнутри.
— Ну хорошо, а искусство? Музыка, например, — есть ли у нее животные корни?
— Да, у обезьян известны так называемые пошумелки. Они явились зерном того дерева, которое мы называем музыкальной культурой. Вообще обезьяны — самые шумные и самые эмоциональные млекопитающие. Они шумят постоянно, у обезьян есть песни дождя, например. Они собираются вместе и начинают вдруг ритмично хлопать, петь хором на разные голоса, танцуют, стучат палками по пустотелым деревьям, задавая ритм. А ритм — это первооснова музыки.
Наши человеческие концерты — это просто форма обезьяньих пошумелок, когда особи собираются, чтобы вместе послушать ритмизованные звуки. Когда в послевоенное время у подростков не было гитар, они устраивали коллективные пошумелки, грохая по кастрюлям или по листам жести, треща палками по прутьям забора. А пионеры любили ходить под грохот барабанов и рев горнов. Почему именно так детеныши людей проводят время? Почему сегодня они прыгают, как обезьяны, на концертах и дискотеках? Потому что это характерно для нашего вида. А вот, скажем, проводить время, вися вниз головой, как летучие мыши, — нехарактерно. Мы и не висим. Есть программа — есть поведение. Нет программы — нет поведения.
— Я как-то прочел, что главное отличие человека от животных — религиозное чувство.
— Знаете, в основе любой религии лежит ритуал. А животные гораздо более ритуализированные создания, чем привыкли думать. Повторять удачные действия, не задумываясь об их смысле, — один из приспособительных механизмов природы. Детеныши повторяют действия взрослых, чтобы научиться жить в этом мире. Взрослые животные упрямо повторяют те действия, которые однажды принесли им удачу. Дикий мир жесток, в нем от добра добра не ищут: если один раз ты перепрыгнул эту ветку, заскочил на ту, после чего тебе повезло, — значит, имеет смысл повторять удачные движения. Глядишь, опять будет добыча.
У животных есть просто потрясающие ритуалы! Вы знаете, почему древние египтяне считали павианов священными животными? Потому что главный павиан на заре взбирается на пригорок, вздевает руки к восходящему солнцу, громко ревет и кланяется. Приветствовать солнце вообще в обычае приматов. Неудивительно, что солнце у многих народов считалось главным божеством. И неудивительно, что именно доминантные особи становились позже жрецами, которые поддерживали «связь» со сверхдоминантом (божеством).
— Значит, Бог — это сверхдоминант? А что такое сверхдоминант с точки зрения этологии?
— Сверхдоминант, или супериерарх, — это особь чужого вида, которая может оказывать покровительство особи твоего вида. Скажем, заяц, убегающий от лисицы, может спрятаться за медведя. Медведь зайцу не опасен, но и специально защищать зайца он не будет — он его просто не заметит, а вот лису, нагло несущуюся на него, он увидит, может осерчать и пристукнуть ее. Потому что совсем уже страх рыжая потеряла: никакой субординации не соблюдает — летит как оглашенная прямо на хозяина, где это видано вообще?

Александр НИКОНОВ